Меч, магия и бронелифчики. Рассказ 3: Жрицы и амазонки

— Марина! — звонкий голос Фиаммо нарушил строгую тишину храма Милосердной Девы, как всегда, когда юный жрец Огненносердной Богини врывался в святилище чужой богини. — В порт пришёл корабль — весь город собрался на него посмотреть! Пойдём посмотрим тоже!

— Корабль? — младшая жрица оторвалась от своих привычных обязанностей и с недоумением взглянула на своего брата. — А что в этом такого? — недоумение Марины было вполне обоснованно: ведь город, где жили они с Фиаммо, был портовым городом, находившимся на берегу океана, и в городской порт каждый день заходили какие-нибудь корабли.

— Лучше сама посмотри — расскажу, так ты не поверишь! — и Фиаммо, схватив сестру за руку, потащил её к выходу из храма. Юная жрица сперва опешила и пыталась упираться, но уже через секунду позволила брату вести себя за руку. Если уж Фиаммо что-то пришло в голову, то лучше было с ним не спорить — ну и не обижаться же было на родного брата, которого Марина давно и хорошо знала?

Корабль, пришедший в порт, был на самом деле необычным. Это был не один из кораблей Береговых Герцогств — быстрых и маневренных, со сложным парусным оснащением — это был корабль северных варваров, с простыми прямыми парусами и рядами вёсел вдоль каждого борта. Впрочем, корабли из северных земель нередко заходили в порты Герцогств для торговли, но самым удивительным в этом корабле было то, что его команда состояла из одних только женщин. Хотя многие слышали легенды о племенах женщин-воительниц, живущих на далёком севере, мало кому удавалось увидеть их своими глазами. Они были высокие (ну, кроме тех, в числе предков которых были гномы), мускулистые, широкоплечие, одетые в железные доспехи, с висевшими на поясе мечами, боевыми топорами и другим оружием, многие были также вооружены луками (сейчас не готовыми к бою, со снятыми тетивами), а свои волосы северные воительницы носили заплетёнными в косы, вероятно, чтобы те не мешали в бою. Среди пришелиц с севера было немало полукровок: у многих из них можно было разглядеть признаки крови эльфов, орков или гномов, а у нескольких — даже великанов (две или три таких возвышались над своими вовсе не низкорослыми товарками) или северных ледяных драконов.

Впрочем, и среди жителей города можно было найти и эльфов, и гномов, и полуросликов (также именуемых хоббитами), и даже детей от браков людей и русалок (ведь где море, там и русалки, а где люди и русалки живут рядом, там прекрасные жители моря непременно пытаются соблазнять людей земли), так что гостьи с севера разглядывали собравшихся на пристани горожан с не меньшим интересом и настороженностью, чем горожане разглядывали их. Предводительница северянок — молодая на вид женщина с изогнутыми рогами на голове и участками снежно-белой чешуи на теле, выдававшими долю драконьей крови, — уже смогла убедить офицера городской стражи, что её люди не желают зла подданным здешнего герцога, приплыли для торговли и обещают соблюдать местные законы и обычаи, и сейчас отвечала на вопросы портовых чиновников, какие товары её корабль привёз с севера, и нет ли среди них того, что облагается таможенной пошлиной.

Стоявшая рядом с ней воительница помоложе — тоже с долей драконьей крови и похожая на предводительницу северянок как сестра — вполуха слушала этот разговор, разглядывая город и его обитателей, когда сквозь собравшуюся толпу вперёд протиснулись необычного вида юноша и девушка. Кожа девушки была голубого оттенка, непохожего даже на цвет кожи полу-русалов, и девушка была одета в простую на вид длинную рясу с капюшоном, оставлявшую открытыми лишь её лицо и кисти рук, белую с синей оторочкой, словно в тон её коже. Юноша же был с длинными огненно-рыжими волосами и тёмно-красного оттенка кожей, и одет он был ярко и весьма откровенно (насколько позволяло тёплое лето в этих краях): в жёлтые с красным, словно в тон его коже и волосам, шаровары и таких же цветов короткую жилетку на голое тело, оставлявшую открытым его живот. Северянка удивлённо остановила взгляд на этой странной паре, пытаясь понять, кто же они такие, а рыжеволосый юноша, заметив этот взгляд, широко улыбнулся полудраконице и помахал ей рукой. Северянка слегка опешила и, посомневавшись, попыталась повторить жест юноши (вдруг так принято приветствовать друг друга в здешних краях?) — и тогда юноша улыбнулся ещё веселее и направился прямо к северной гостье, таща за собой за руку голубокожую девушку.

— Добро пожаловать в наш город! — заговорил он. — Могу ли я, или моя сестра, чем-то помочь чужеземцам, впервые оказавшимся в наших краях? — тут он словно вспомнил, что стоящая перед ним женщина — чужестранка, и на всякий случай прибавил: — Вы понимаете наш язык?

Северянка слегка опешила от такого напора (она слыхала, что у этих южан кровь горячая и кипучая, но не ожидала, что это проявляется вот так вот), но всё же ответила:

— Рад приветствовать вас, — на береговом наречии она разговаривала с сильным акцентом, но довольно сносно (хоть и говорила о себе в мужском роде). — Моё имя Адалбьорга Хьоррсдоттир, а как зовут вас?

— Адалбьо... — юноша попытался повторить длинное имя северянки, но с первого раза у него это не получилось. Вместо него, одёрнув брата за край жилетки, заговорила его сестра:

— Моё имя Марина, и я — служительница Элеи, Той-Что-Рядом. А моего брата зовут Фиаммо, и он жрец в храме Патиды.

Северянка снова замешкалась... а потом неожиданно отвесила Марине глубокий поклон.

— Моё почтение служительнице Элеи, — произнесла она. — Мой народ чтит вашу богиню.

— Я рада, что вы почитаете богиню, которой я служу, — Марина сперва тоже замешкалась (не каждый день ей низко кланялись могу чие воительницы), но поклонилась Адалбьорге в ответ. Богиню Элею, также именуемую Милосердной Девой или «Той-Что-Рядом», богиню милосердия и сострадания, покровительницу целительства и благотворительности, действительно, как говорят, почитали даже злые существа, вроде тёмных эльфов.

— А ваш брат — он действительно жрец... — Адалбьорга запнулась, не решаясь произнести эпитет «Богиня-Блудница», — Патиды? — если это было так, то это объясняло бы весьма откровенный наряд юноши. Теперь, когда он подошёл ближе, Адалбьорга разглядела медные серёжки в ушах юноши и медное колечко, вдетое в его открытый пупок. Другой человек мог бы назвать Фиаммо женственным, но спутницы Адалбьорги, будучи женщинами, сами выглядели гораздо мужественнее, чем он.

— Вы имеете в виду, бывают ли у моей богини жрецы-мужчины? — Фиаммо непринуждённо улыбнулся. — Не слишком часто, но бывают — я не единственный мужчина в здешнем храме. Или вы хотели спросить, сплю ли я с мужчинами? — его улыбка стала веселее и лукавее. — Я занимался любовью и с мужчинами, и с женщинами, и с юными девушками, и с почтенными матронами, и с молодыми и горячими юношами, и с закалёнными в боях рыцарями, и даже с могучими воительница... — тут Марина, всё время этого перечисления отводившая взгляд и делавшая вид, что она не знает этого юношу, снова дёрнула брата за край жилетки.

— Простите моего брата — служители Огненносердной Богини совершенно не знают стыда! — поспешила извиниться она.

— Да, я слышал об этом... — промолвила Адалбьорга, которая при словах о «могучих воительницах» не сумела скрыть румянца на щеках. — А... вы правда брат и сестра? Я хотел сказать, что вы непохожи друг на друга...

— Это вот почему, — охотно ответил Фиаммо, не переставая улыбаться. — Наш отец — здешний волшебник, а нашими матерями были две элементали, призванные его магией. У меня матерью была элементаль огня, а у сестры — элементаль воды. Так что мы на самом деле всего лишь единокровные брат и сестра.

— Элемен... — Адалбьорга попыталась повторить сложное и непонятное ей слово. — Ты хочешь сказать, стихийные существа огня и воды? Тогда понятно... — ей действительно стало понятно, откуда у брата и сестры кожа таких странных цветов, и почему они не очень похожи друг на друга.

— Ну, мы рассказали о себе, — как ни в чём не бывало продолжал Фиаммо,...

  — а откуда вы сами, и что вас привело в наши края? монеты Темноземья, поскольку обменять свои деньги на местные северянки ещё не успели. все здания храмового комплекса, обставленную скромно, без излишеств, и сверкавшую белизной стен (служительницам Элеи, вероятно, стоило каждодневного труда поддерживать первозданную белизну храмовых стен — по пути в трапезную северянки пару раз видели послушниц, подметавших пол). Скромные, немногословные и одетые в одинаковые белые одежды послушницы помогли гостьям разместиться за длинными деревянными столами и засуетились вокруг, накрывая столы. Обед, предложенный служительницами богини, и в самом деле был довольно скромным: каша, хлеб, варёные яйца, немного копчёной рыбы, которой в приморском городе было в избытке, и чистая вода — одна из северянок посетовала было вслух на скудность обеда, но её резко одёрнула Бьорга-старшая. Адалбьорга ожидала, что Марина присоединится к их трапезе, но молодая жрица не села за стол с гостями, а помогала накрывать столы — из служительниц Элеи за стол с гостьями села только мать Агнесса, и Арнбьорге пришлось рассказывать ей, откуда и зачем её спутницы приплыли в этот город, с самого начала. попробовать это сама, и жрица рядом с ней, намазав тело девушки маслом принялась удалять волоски специальными скребками — находившиеся рядом северянки смотрели на это со смесью опасения и интереса. бы не подарить красивой женщине немножко любви, просто так, без причины? Тебе ведь понравилось? — его улыбка стала ещё веселее. изогнутые рога, участки мелкой чешуи тут и там на теле и совсем короткий, незаметный в одежде хвост, убранный в маленький чехольчик в штанах. Адалбьорга тоже разделась и, задув лампу — на город опустился вечер, и в комнате было уже довольно темно — легла рядом с сестрой, отвернувшись от неё и намереваясь заснуть, когда Арнбьорга вдруг произнесла с усмешкой в голосе: Пока ещё никто не ответил им согласием, но, во всяком случае, у северянок была надежда уплыть из этого города с невестами. вырвался возглас испуга, удивления и восхищения. и уплыть на север с женой?

удовольствие. Немного подумав, она согласно кивнула и поменяла позу: теперь Фиаммо лежал на края своей кровати, а Адалбьорга смазывала вход в его попку (это столько раз проделывали с ней самой, что она знала, как это делается), в то время как Марина целовала и гладила то своего брата, то северную гостью. Вскоре, почувствовал, что её любовник уже готов, Адалбьорга вошла в него, а Марина с готовностью оседлала член своего брата, лицом к северянке, и оба принялись трахать юношу, для которого настал черёд испытать то, что только что испытывала Адалбьорга. Фиаммо стонал, запрокинув голову, пока его гостья и его сестра доставляли ему удовольствие, одновременно жарко целуя друг друга, прижимаясь друг к другу и блуждая руками по обнажённым телам друг друга. Первым, застонав ещё громче, кончил Фиаммо, излившись в киску своей сестры, вслед за ним оргазм накрыл разгорячённую Адалбьоргу, а последней, принявшись яростно тереть свой клитор, кончила Марина.

Все трое лежали на кровати, обнимаясь и целуясь друг с другом, а затем Марина поднялась и произнесла:

— Я вынуждена вас покинуть: если я останусь здесь на ночь, меня будут искать в моём храме, — и, сказав это, она принялась одеваться с таким видом, будто она не занималась только что любовью со своим родным братом и с северянкой-пеогиной или, во всяком случае, собиралась забыть об этом уже на следующее утро.

— Жалко, я был бы не против, чтобы ты осталась здесь на ночь, — Фиаммо весело рассмеялся.

— Я думаю, мои спутники и моя сестра уже заметили, что меня нет, и думают, куда я делась, так что я тоже пойду, — сказала Адалбьорга. — Спасибо за... за страстную ночь, — и она попыталась было подняться, но Фиаммо остановил её, обняв и прижавшись к ней.

— Твои спутницы сейчас, скорее всего, уже уединились с другими жрицами и вовсю предаются любви, а твоя сестра, наверное, нашла себе девушку, какие ей нравятся, и ласкает её, — сказал он с улыбкой. — Так что я думаю, что до самого утра я в твоём полном распоряжении, — он улыбнулся чуть шире и поцеловал северянку в губы, а та после секундного колебания ответила на его поцелуй, вполне согласная с тем, чтобы провести всю ночь в объятиях огненного полуэлементаля...

***

Всего северные гостьи пробыли в городе десять дней — в последние дни Адалбьорга чувствовала себя всё больше и больше не в своей тарелке. Она отказалась от гостеприимства жриц Элеи и предпочитала спать на стоявшем в гавани корабле, чтобы лишний раз не видеться ни с Фиаммо, ни с его сестрой. Поведение Адалбьорги встревожило даже Арнбьоргу, которая спросила сестру, не влюбилась ли та в юного жреца Патиды, — но Адалбьорга отвечала сестре, что не влюбилась и старается не видеться с ним, чтобы не влюбиться в него по-настоящему. Сам Фиаммо, кажется, чувствовал, что с Адалбьоргой что-то не так (во всяком случае, Арнбьорга рассказывала что-то подобное...), но старался не беспокоить её своими появлениями, чтобы не бередить сердечные раны. Арнбьорга тоже беспокоилась за свою любимую младшую сестру, но не знала, чем ей помочь — кроме как постараться найти ей невесту.

С помощью свах северянкам удалось найти себе нескольких невест — так, за Арнбьоргу отдал свою дочь какой-то обедневший аристократ, польстившийся на королевское происхождение предводительницы северянок (а также отчаявшийся найти своей дочери другого жениха). Другой такой же знатный житель города пытался выдать свою дочь за младшую северную принцессу, но Адалбьорга отказалась (к немалому удивлению и возмущению своей старшей сестры, всерьёз забеспокоившейся за свою младшую сестрёнку — всё ли с ней в порядке?): она видела, что девушка боится её и не хочет уплывать с ней на север, в чужую страну, и не хотела делать её жизнь несчастной. Ещё одна невеста была из купцов, а другая — из семьи ремесленника: их родители отдали своих дочерей в жёны северным гостьям в обмен на богатые дары, предложенные родителям девушек. Ещё одна была юной девушкой из дворянского сословия, которая сбежала от своих родителей, чтобы уплыть с северными воительницами — те хоть и сознавали, что это необдуманное решение, и что родители девушки будут вовсе не в восторге от этого, но не стали отказывать невесте, которая сама пришла к ним. Ещё одна девушка была взята из приюта для бездомных при храме Элеи: она была готова даже выйти замуж за одну из чужестранок-пеогин, лишь бы вырваться из той нищеты, в которой она жила. И одна девушка собиралась выйти замуж за северянку по настоящей любви — она была дочерью одного из городских оружейников, познакомившейся со своей будущей невестой, когда та собиралась купить у её отца партию местного оружия — а увидев его дочь, влюбилась в неё и сделала ей предложение. Ещё на север собирались уплыть одна из жриц Элеи и одна из жриц Патиды — обе намеревались основать в северной стране храмы своих богинь и взяли с собой по паре служительниц помладше. Хоть невест удалось найти себе лишь малой части пришелиц с севера, по сравнению со всеми предыдущими городами и странами, которые они посещали, это была редкая удача.

Сейчас северянки вновь садились на свой корабль, чтобы покинуть этот город навсегда — невесты уже были размещены на корабле, и северные воительницы грузили на корабль купленные в городе товары. Адалбьорга, как обычно, стояла в нескольких шагах от своей старшей сестры, руководившей последними приготовлениями, и глядела на город, мысленно прощаясь с ним. Среди немногочисленных горожан, пришедших посмотреть на отплытие корабля, Адалбьорга видела Марину и Фиаммо — юноша улыбался северянке, но его улыбка была грустной. Северянка боролась с желанием подойти к нему, обнять его на прощание, поцеловать его в губы... но боялась, что если она сделает это, то расплачется на виду у всех жителей города, а то и пообещает Фиаммо остаться здесь, с ним, и не возвращаться на свою родину (впрочем, Адалбьорга уже обдумывала эту возможность и вынуждена была признать, что как Фиаммо не может оставить свой город и уплыть с ней, так и она не может остаться в городе, бросив свою сестру, своих подруг и свою родину).

Однако, из грустных мыслей северянку вырвало появление на пирсе незнакомки, спешившей к готовившемуся к отплытию кораблю. Незнакомка была женщиной, высоким ростом и могучим сложением не уступавшей северным воительницам, надетая на ней кольчуга, заткнутый за пояс боевой топор и висевший за спиной арбалет без слов говорили, что незнакомка тоже принадлежит к числу женщин-воительниц. Когда она, подбежав к кораблю, стащила с головы стальной шлем, Адалбьорга увидела её лицо с зелёной кожей, выдававшей долю орочьей крови, но не столь грубыми чертами лица, как у орков, говорившими, что незнакомая воительница орк лишь наполовину. Она была довольно молода на вид, с коротко остриженными волосами, и по меркам здешних жителей считалась бы не особенно красивой и уж точно недостаточно женственной, но среди северянок она легко могла бы сойти за свою. Увидев возле корабля стоявшую и с виду ничем не занятую Адалбьоргу, неизвестная воительница поспешила к ней.

— Это ведь вы — воительницы с севера? — заговорила она на береговом наречии. — Меня зовут Рина Стрела, я желаю присоединиться к вам! Я хочу участвовать в ваших походах и сражаться вместе с вами! Если вы хотите, вы можете испытать мои воинские навыки!

Адалбьорга, слегка опешив от такой речи, оглядела Рину с ног до головы — и подумала, что проверять воинские навыки молодой воительницы-полуорка нет особой нужды. Однако, северянка хотела сперва объяснить своей новой знакомой, что её ждёт...

— Моё имя Адалбьорга Хьоррсдоттир — рада знакомству. Я вижу, что ты выглядишь сильной и умелой воительницей — однако мои спутницы непременно захотят, чтобы ты вышла замуж за одну из них...

— Выйти замуж за одну из вас? — Рина усмехнулась. — Я буду только рада! Разве я бы нашла в этих землях человека, готового взять меня в жёны?

— Но мои спутницы не только захотят, чтобы ты вышла замуж за одну из них, но и чтобы ты рожала от неё детей для нашего племени... — осторожно продолжила Адалбьорга, слегка ошарашенная решимостью Рины.

— Надеюсь, меня не запрут в четырёх стенах и не заставят стирать бельё и воспитывать детей? — молодая воительница слегка нахмурилась, но затем продолжила: — Если мне позволят сражаться рядом с вами, то... то всё равно среди здешних мужчин не было ни одного, кто был бы рад тому, чтобы я родила от него ребёнка!

Адалбьорга замешкалась снова, однако, вспомнила те примеры, когда женщины её народа — не пеогины — тоже брали в руки оружие, и решила, что с этим все трудности можно разрешить. Но всё же решительность Рины вызывала у северянки некоторые сомнения...

— Кажется, ты не слишком привязана к своей родине? — спросила северянка.

— А с чего мне быть к ней привязанной? — усмехнулась, но на этот раз невесело, Рина. — У меня здесь ни родных, ни друзей. Мой отец, наверное, давно гниёт под стенами какого-нибудь города после неудачного похода, а моя мать, которую мой отец когда-то изнасиловал, либо умерла родами, либо сдала меня в приют, где я выросла. Немногие мои друзья или разлетелись кто куда, или погибли. Присоединиться к вам, — она обвела взглядом стоявших на корабле северянок, — которые сами так похожи на меня — это было бы моей самой лучшей мечтой!

Про себя Адалбьорга подумала, что Рина, похоже, и вправду мечтает о том, чтобы поселиться среди женщин-воительниц («пеогин», как говорят южане, но это уже мелочи)... а также, что Рина, вероятно, прежде почему-то не встречалась со жрицами Той-Что-Рядом и особенно Богини-Блудницы, которые наверняка объяснили и даже показали бы ей, что каждый — даже она — заслуживает любви. Решив не продолжать расспросы, Адалбьорга обернулась к своей сестре, которая уже некоторое время смотрела на незнакомую ей воительницу, разговаривавшую с её сестрой.

— Сестра, — позвала Адалбьорга, — эту девушку зовут Рина, и она желает присоединиться к нам, стать одной из наших воительниц и, может быть, женой одной из нас.

— А ты её что, отговаривала? — с лёгкой насмешкой ответила Арнбьорга, а затем обернулась к Рине: — Конечно, мы будем рады видеть тебя среди нас. Ты вовремя появилась — мы собирались вскоре отплыть — так что не медли и поднимайся на корабль, — а затем, подойдя к своей сестре, Арнбьорга с усмешкой сказала ей на северном наречии:

— Похоже, сестрёнка, у тебя талант притягивать к себе всяких... всяких полезных незнакомцев. Если ты в неё тоже влюбишься, как в того юношу, я совсем не буду против, — прибавила она заговорщическим шёпотом, от чего Адалбьорга покраснела.